Меня в 16 лет выгнали из дома, я стала жить в общаге. Это было так — я дралась за еду. Мы там все дрались за еду. Мы так с ним и познакомились: я сцепилась с девкой за кастрюлю борща, она воткнула мне ножницы в руку — вот шрамы, смотри.
В больнице очередь была, ну, и там он. Со сломанным носом. Знаешь, сказал он, у тебя 2 пути, есть выбор. Можешь оставаться в общаге и дальше ебашиться за жратву, а лучше — собирай шмотки и едем. Будешь жить со мной. Такой как я было не долго собираться. 2 юбки, 2 кофты — все мои шмотки. Я ушла из общаги.
Милый, я хочу попробовать этот порошок, говорила я. Не время, говорил он — такой человек был, рулил на территории России каналом поставок этого дерьма откуда-то с Кавказа в Европу. Богатый очень. Я влюбилась тогда. Чего хочешь, спрашивал. Брюлики, отвечала я, и во что бы я не ткнула пальцем — у меня было.
Ночью, звонок. Часа 2 ночи было. Тогда в
Бабы, постоянные клиентки и подруги — такие же, как я: молодые, отчаянные. Знаешь, вот тут есть такой хрящ в носу. Ты, когда нюхаешь постоянно, этот хрящ он разрушается и может быть так, что герыч попадает прямо в башку, в мозг. Это смерть, обычно. Баба одна донюхалась. Мы сейчас тут приберем, пока милиция не приехала. Прибрали. Мне нужно съездить по делам, посиди тут, я вернусь скоро.
3 часа сидела с трупом это девицы в пустой квартире. Он тихо зашёл и спросил: заенька, хочешь попробовать этот порошок?
А потом было весёлое время. Кабаки, эти шмотки все, шик.
Как-то пришли в ресторан вдвоём. Сейчас не о любви, нет. Небольшое такое помещение на
Я думаю, ты знаешь, такие вина есть игристые очень дорогие, Кристалл, например. Там, конечно, не такое было, но очень дорогое. Официантка подносит к столу девушек бутылку этого игристого за безумные деньги. Он, не вставая со стула, поворачивается и говорит: моя семья сейчас очень далеко от меня, одна из вас напомнила мне мою дочь, примите от меня этот подарок. Знаешь, никаких намёков на съём. Искренне так.
Эти козы не приняли. Типа, нахуй надо. Вернули бутылку. Мужик этот молча доел, снова обратился к официантке. Шепнул ей на ухо что-то, я не слышала — а она с выпученными глазами начала объяснять, что у них приличное заведение и так делать не положено. Он достаёт такую котлету денег и даёт ей — та, молча, уходит. Возвращаются вдвоём с другой и с ящиком этого невъебенного игристого. И с тазом.
Выливают всё в таз и ставят на пол.
Он моет сапоги, расплачивается, уходит, поблагодарив обслугу.
Однажды я захотела шубу норковую. Приносит. Красивую белоснежную, семь метров — я потом померила, колоколом к низу. Довольна была. Вечером с девками в кабаке посидели, и, чего-то, языками зацепились, бухие. Пиздились страшно, мне бровь сильно рассекли. Представляешь, всю эту красоту кровью залила. Шеф. Домой прискакала, замочила в ванной, дура, и в холодной воде. Норку.
Что с тобой? А где шуба? Вон она, говорю. В ванной. У тебя была шуба. Один день. Сутки. Ты не умеешь беречь то, что тебе жизнь даёт, я даю. Вообще без нервов, обречённо так сказал. И выкинул.
Потом у меня было ещё много шуб, разных, но никогда больше не было норковой. Я не решаюсь.
А потом его убили. Застрелили. Поверить не могла. Если… Ладно.
Была беременна, но у меня нет сейчас детей. Я забухала тогда. Помню в сутки минимум 2 литровые водки выпивала и скуривала блок сигарет. Постоянно курила.
Недели через 2 приехали ко мне друзья, говорят, мол, чего ты такое делаешь.
Я рюмку тогда подняла, говорю, похуй мне. Очнулась уже в больнице, понимаешь.
Если бы мне тогда сказали, что буду работать в Тынде на БАМе, вахтой — смеялась бы в голос.
